Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

живописует этот контраст, но сам контраст не удивляет; мы знаем, что душа часто именно так и работает. На нее одновременно действует сто обстоятельств, как на полководца перед боем («Главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, часто противоречащих один другому, вопросов»).

Пьер после плена, ложась в чистую постель, вспоминает, что жены и французов больше нет, и думает, как хорошо, как славно, а через несколько страниц говорит Наташе, что ему очень и очень жаль Элен, и в обоих случаях он искренен. Заботы, зависимости, угрозы переменились, и человек переменился. Любой из нас знает, с какой варварской свободой и в произвольном порядке переменяются калейдоскопы сознания, как обрушиваются там миры, уплывают огромные корабли, как ничтожное воспоминание четвертьвековой давности внезапно может оказаться насущнее актуальной проблемы.

Князь Андрей влюблен в Сперанского, полон надежд на всероссийские преобразования, пишет «проекты», но вот он встретил Наташу — и Сперанский показался пустышкой, и, главное, стало совершенно ясно, какой пшик эти проекты, насколько неприменимы к реальной российской жизни, к старосте Дрону распределенные по параграфам бумажные фантазии о правах лиц. «Ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такою праздною работой».

Выше шла речь о том, что динамическими пластами устроены мир «Войны и мира» и текст «Войны и мира». Вот рассуждение Лидии Гинзбург о том, что подобным образом устроена психика героев. «Текучесть толстовского персонажа — это не отсутствие характера, а особое отношение между свойствами этого характера, мотивами поступков и самими поступками. В литературе дореалистической преобладало однозначное отношение между этими элементами. Свойства порождали определенные мотивы поведения, а поступок вытекал из этих мотивов. Реализм XIX века, с его пристальным интересом к обусловленности поведения, показал, что аналогичные действия могут иметь разные мотивы, что одно и то же побуждение может в зависимости от обстоятельств привести к разным последствиям. Именно Толстой с небывалой еще остротой поставил эти вопросы, потому что они были для него коренными вопросами возможности изображения текучего сознания (при сохранении характера). Персонажи Толстого бывают умными, храбрыми, добрыми, но это не значит, что все побуждения, возникающие в их сознании, соответствуют этим качествам. Характер с его постоянными свойствами — только один из элементов многослойной ситуации, всякий раз определяющей поведение. Исследуемые Толстым процессы — это и есть непрерывная смена взаимосвязанных ситуаций».[77]

С паузой всего в одну главу нам рассказаны однотипные переживания двух командиров, сначала ротного, потом полкового. Первый ведет свою роту в атаку, но вышло так, что придется пройти мимо Багратиона, и командир «видимо, ни о чем не думал в эту минуту, кроме того, что он молодцом пройдет мимо начальства». Все силы души его направлены на выполнение этой задачи, и, чувствуя, что выходит хорошо, командир счастлив. Несет у ноги вынутую узенькую шпагу, гибко, не теряя шагу, поворачивается всем своим сильным станом. Впереди, напомню, французы, со всеми вытекающими, с вылетающими пулями и снарядами, но этот горячий, смертельный пласт бытия оттесняется на задний план в пользу восторга чинопочитания, парадной стороны войны.

А второй командир, полковой, поняв, что не удался маневр, сломя голову, опять же под пулями, ухватившись за луку седла и шпоря лошадь, скачет к полку исправить во что́ бы то ни стало ситуацию — совершенно забыв про чувство самосохранения, лишь бы не быть виновным в этой ошибке ему, двадцать два года служившему, ни в чем не замеченному, примерному офицеру. За символическим пластом в обеих ситуациях теряется из виду реальный, хотя, разумеется, не перестает существовать. Княжна Марья учит геометрию, молится Богу, вовремя является к завтраку и обеду, а при этом внутри ее кипят запечатанные страсти, Марья жаждет «любви земной», ей представляется муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее ее вдруг в свой, совершенно другой, счастливый мир.

Пьер перед дуэлью думает о том, что нет ничего в ней хорошего. Что он мог бы на месте Долохова совершить то же самое (то есть не отказался бы от легкой добычи в виде аппетитной Элен), что лучше убежать и зарыться куда-нибудь, чем стреляться, но… Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно-спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли, и готово ли?»

Князь Андрей читает письмо Билибина — о Бонапарте, о пруссаках, о юмористической организации работы русского штаба, — и ему вдруг кажется, что умер ребенок, его ребенок. Оказывается таким образом, что, читая это довольно длинное и (вспомним необходимость все время усложнять ритм) не слишком-то идущее к сюжету письмо, он находится мыслями в другом месте.

Автор «Войны и мира» сам объясняет этот феномен, открытым текстом утверждает одновременное существование параллельных миров:

Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном, и вне всех возможных преобразований.

Пьер читал все, что попадалось под руку. Приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал. Прекрасная аллегория человека, существующего в параллельной реальности.

Вот абзац, в котором Алпатыч, слуга Болконских, дважды подряд отсекает знание о войне, идущей уже под носом:

Подъезжая к Смоленску, он слышал дальние выстрелы, но звуки не поразили его. Сильнее всего поразило его то, что, приближаясь к Смоленску, он видел прекрасное поле овса, которое какие-то солдаты косили очевидно на корм и по которому стояли лагерем: это обстоятельство поразило Алпатыча, но он скоро забыл его, думая о своем деле. Все интересы жизни Алпатыча уже более тридцати лет были ограничены одною волей князя, и он никогда не выходил из этого круга. Все, что не касалось до исполнения приказаний князя, не только не интересовало его, но не существовало для Алпатыча.

Пласт, прямо названный «дьяволом»: княжна Марья чувствует, что какая-то часть ее души желает смерти отца, и ей жутко от того, что внутри одновременно живет и любовь, и такая вот невероятная мысль (в черновике Толстой приписывал эту дилемму Пьеру, но в итоге не пожалел Марью).

Вот Пьер вытесняет лирическим воспоминанием жестокое настоящее, а потом погружается еще в третий какой-то пласт:

В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах